В Москве подошли к концу гастроли «Коляда-театра» Права на иллюстрацию: kolyada-theatre.ru

В Москве подошли к концу гастроли «Коляда-театра»

Итак, за две недели на сцене ТЦ «На Страстном» было сыграно шестнадцать спектаклей Коляда-театра, в числе коих три премьерных для московского зрителя.

Каждый день театр собирал полный зал на Страстном. Премьерных постановок ждали с особым трепетом — в родном Екатеринбурге спектакли уже обрели сценическую историю. Несмотря на то, что «Мертвые души», «Играем Мольера» и «Уроки сердца» не стали признанными шедеврами, зрительскую симпатию спектакли, несомненно, завоевали.

Игра с классиком

Всем известные типажи гоголевских «Мертвых душ» грех не воплотить в театре. Театральность на пользу мертвенным помещикам, они в спектакле — живее живых. Оттого-то Гоголь и вертится в гробу. В финальной сцене Н.В. (Ринат Ташимов) с завывающим «Рууусь!» выглядит устрашающе. Интересно, что Гоголь как персонаж, наряду с им же вымышленными, появился у Коляды в инсценировках гоголевской прозы давно. Тут можно вспомнить пьесу «Старосветская любовь» (1998 год), а в виде бюстиков писатель присутствует в постановке «Женитьба». В 2009 году Коляда пишет в пьесу «Коробочка» (про ту саму помещицу) и вот в 2013 году наконец охвачен незабвенный первый том.

Коляда постарался объяснить каждого: и ханжество Манилова-Заманилова, и ограниченность Коробочки (оборачивающейся, однако, совестливой душой), и вертопрашество Ноздрева, и затаенность Плюшкина, и игру в характер Чичикова. Все герои на сцене в спортивных костюмах с росписью под хохлому и даже светские дамы «прекрасные во всех отношениях» не могут скрыть заграничным платьем-подделкой прорывающуюся расхристанную русскость.

Образ России до жути смешной и до холодка в душе страшной в разбазаривании себя же, своей души, своего народа (неваляшки — продаваемые души вдруг обретают имена и встающие за ними человеческие лица). Россия здесь — пестрая, шумная, неожиданно спохватывающаяся, что дешево себя продает. И все это под неудержимые пляски и песни от попсы до шансона. Путешествие проходит под «заупокойную мессу» — " In the Death car" Горана Бреговича.

Чичиков (Максим Чопчиян) — мелкий дьявол — молодой, увертливый, без стыда и совести. Собирает с помощью молчаливого Селифана (Евгений Чистяков) в деревянный короб души-ложки. Все — то ему в Рассее «зачудительно». Ложка — символ обыгрывается режиссером на все лады — к толоконным лбам ее прикладывают жители города N, ложки же вместо купчей по мертвым душам, десятки ложек примагничиваются к Гоголю, будто наши грешные души, жаждущие исцеления, они же — воплощенное желание черпать, не возмещая. Манилов (Антон Макушин) — румяный, пухленький, отвешивающий посетителю коронные «чмоки-чмоки», и параллельно раздающий пинки своим детишкам-кровопийцам. Плюшкин (Олег Ягодин) — вор в законе, раздает приспешникам липкую ленту от мух, крестит одним движением кисти, подозрительно падок на мальчика-слугу. Собакевич (Сергей Федоров) — парторг, говорит голосом Ельцина и обзывает всех фетюками. Кстати, это ругательное слово из бранного лексикона Ноздрева (Александр Кучик) становится квинтэссенцией русского характера.

Николай Коляда подчеркнул бесовской сюжет поэмы — о продаже души дьяволу (перекуп душ становится спиритическим сеансом), но важнейшим остался гуманистический.

Уроки французского

Спектакль «Играем Мольера» по пьесе «Школа жен»

Декларативной комедией классицизма без оживляжа сегодня зрителя не привлечь. Сюжет о пожилом господине, который решил жениться на молоденькой воспитаннице, но был опережен привлекательным соперником, в постановке Николая Коляды оказался лишь иллюстрацией к веселому и местами очень остроумному капустнику на тему «Россия и Франция». О самой Франции актеры «Коляда-театра» знают не понаслышке — уже больше восьми раз театр выезжал с Урала гастролировать на родину Жан-Батиста Мольера.

Во Франции красиво, в России — страшно. Какие еще штампы до сих пор, в эпоху космополитизма, не опровергнуты? Во Франции колбаса падает с неба (благоговейно возводя руки к бегущей светящейся строке-вывеске, как мантру повторяют актеры), а в России — Путин и мафия. Да, не обошлось и без политических подколов. Зал с готовностью и чувством реагировал.

Самораскрытие героев (представление своего персонажа на двух языках) — в духе водевиля. Комедийные находки в стилистике детской игры, пререканий «у меня есть, а у тебя нету», или даже войнушки. Мужчины в обтягивающих трико и русских полуваленках. Фольклорный выдуманный персонаж — волшебная уморительная БабУшка (Александр Вахов), которая оказалась Пугалом на подсолнуховом поле. Когда она умирала (как мнимый больной), все бежали ее откачивать.

Яркими актерскими этюдами стали интермедии — «пикники» героев пьесы, где сидя по разным сторонам расчерченной (Р:Ф) сцены актеры хвастались друг перед другом достоинствами национальной кухни и музыки. Или одежды: «у меня от Диор», говорит Агнес (Алиса Кравцова), а у нас тоже — «челябинский трикотаж называется», отвечает Орас (Максим Чопчиян). Особенно здесь постарались с шутками над изысканностью — резиновыми зелеными гренуями актеры прямо таки закусывают.

Подсолнухи (ими украшена сцена), ставшие популярными с кисти Ван Гога (его как «лицо» Франции многократно упоминают), выставляются символом французской беззаботной жизни. А стебли без цветка, обдерганные подсолнухи, по другую сторону сцены, превратились в лук — национальный «цветок» русских: от того-то в России все и плачут, предположили колядовцы.

Жизнь без иллюзий

Драматургию своих учеников Николай Коляда ставит охотно. Вместе с пьесами самого Коляды они составляют основу «современной» неклассической части репертуара авторского театра. Две одноактные пьесы Ирины Васьковской, молодого уральского драматурга, — составили своеобразный сценический диптих, под манящим названием «Уроки сердца».

Простенькие истории про героев — мечтателей, жизнь которых замешана на неустроенном быте и не свершившихся надеждах, вдруг превращаются в зеркальное отражение наших внутренних страхов и нелепых желаний, в которых мы сам себе боимся признаться. Две драмы про сестринскую и материнско-дочернюю любовь-борьбу — психологический театр без излишеств.

Несмотря на разность задуманной обстановки, сходной в метафизической разрухе — в первой части это летняя веранда, во второй — кухня в хрущевке, — на сцене стол, под ним ящики, вокруг — табуретки, какая-то одежа в углу, да занавески на окне развеваются. Вот и вся обстановка для двух действий и пяти актеров.

В первой драме «Русская смерть» любовный треугольник, обещавший новую жизнь, заканчивается разрухой пуще прежней. Валя (актерская работа Веры Вершининой, органичной и точной в каждом движении) и ее разбитная младшая сестра Надежда (актерская работа Алисы Кравцовой, часто сбивающейся с ноты естественности) принимают на своей даче с мезонином нового знакомца (Александр Замураев), прямолинейного мужичину в растянутых трениках и дурацкой кепочке. Повешенные на него романтические ожидания заставляют неудавшегося героя-любовника комедийным образом покидать сцену через окно, наподобие гоголевского Подколесина. Весь комический эффект строится на несоответствии ожиданий действительности. Сестры, разодетые в пух и прах, только что не разрывают единственного мужчину в доме. Циничный юморок, которым изобилует пьеса, складывается в афоризмы: «Мужчины как электрички — туда, сюда -туда, сюда».

«Комедия» резко обрывается как только грубая реальность становится фактом, для пущей убедительности оставив героинь без единого луча надежды, символически «вырубив» свет. Апокалипсис оборачивается простой неурядицей. Даже на тот свет спокойно не отправишься!

Если первая часть была сентиментальной шуткой в пяти сценах, то вторая часть — «Уроки сердца» — поистине трагическая нота в сонате. Полусумасшедшая давно выросшая дочь (засл.арт. Ирина Ермолова) и старуха-мать ( засл.арт Любовь Ворожцова), собирательница хлама. Дочь топит горесть в красивой иллюзии кинематографа и ждет «нового возлюбленного», с которым познакомилась у пивного ларька, куда приходит в поисках жениха. Заданная еще в первой истории тема вымышленной жизни находит безумное воплощение в пьеске о юродивой, разыгрывающей любовь и лучшую жизнь в собственной голове. Талантливое исполнение Ермоловой, страстно и с надрывом играющей больную привязанность миру иллюзий, детскую наивность не выросшей в глубине души девочки, транслирует чувство заброшенности и одиночества, которое вспоминается забытой болью. Финальная сцена с равнодушным поеданием уже ненужного праздничного торта, как удар под дых.

| 27 января  | Просмотров: 792 | 2


Комментарии

Для того, чтобы оставить комментарии, пожалуйста, представьтесь системе. Если вы зарегистрированы в соцсетях, вы можете использовать ваши учетки и на Чеховеде:


Загрузка
Об авторе:

Читайте также

Связанный материал

Театры: Постановки: Персоны:

Поделиться материалом