В Москве состоялся показ литовского спектакля Константина Богомолова Права на иллюстрацию: www.vmt.lt

В Москве состоялся показ литовского спектакля Константина Богомолова

Вечная смерть

Спектакль Константина Богомолова «Мой папа — Агамемнон» в Малом драматическом театре Вильнюса — свободная вариация на мифологические сюжеты Еврипида. В центре — трагедия «Ифигения в Авлиде», которую режиссер уже ставил почти десять лет назад в Москве.

Все, что имеет статус сакрального, священного — обесценено. Режиссер выступает в спектакле фактографом: выносит суровый приговор реальности и задает нетривиальную, лишенную эмоционального проживания реальности в театральном пространстве, не-игру. На экране, нависающим над малогаборитной необжитой квартиркой постсоветского времени с неприятно-обыденной обстановкой (художник Лариса Ломакина), транслируются режиссерские ремарки, которые поясняют действие. Бросается в глаза католическое распятие над письменным столом, за который Орест сядет делать уроки, пока мама будет дышать на балконе воздухом, а папа Агамемнон умирать на диване. Титры, где прописывается смысл или описание действий ничего не изображающих актеров (слово и действие разведены), заставляют зрителя проигрывать настоящий спектакль в собственной голове.

Жертвоприношение Ифигении во времена Троянской войны, как в древнегреческом театре, вынесено за рамки представления. О нем лишь разговоры. Клитемнестра (Вайда Бутите) рассказывает сыну Оресту (Мантас Вайтекунас) или выспрашивает у мужа Агамемнона (Арунас Сакалаускас), который и есть тот бесстрастный палач собственного чада.

Но персонажи здесь не закреплены за исполнителями, а их героика развенчана — осталась лишь в речах, исполненных архаического стиха. Так вместо Клитемнестры и Агамемнона появляются Гекуба и Одиссей, вместо Ифигении — Поликсена, — герои разных трагедий Еврипида («Елена», «Троянки»), связанные мотивом жертвенного убийства. Убийцы и жертвы.

Один из главных метатекстов спектакля создается на уровне сценической атмосферы — томительная тишина, затяжные паузы, гиперболизированная апатия героев, разлагающее бездействие. Невыносимость — мифологическое «безветрие», с которым хочет бороться через жертвоприношение Артемиде Агамемнон, от него хочет скрыться в иллюзии сна Ифигения, потому что живительный «ветер настигает только во сне или в смерти».

Мир потерял различие между ценностным и тленным, «стершимся» и сакральным. Тут нельзя не вспомнить кинотрилогию Ульриха Зайдля «Рай» — драму, где в нарочито беспристрастной манере псевдодокументализма в бездушности и расшатанности современности из последних сил взгляд художника выискивает первоосновы — любовь, веру, надежду — абсолютно исчерпанные с начала времен.

Смерть, которая случается в спектакле почти с каждым героем, — не ужасает, потому что также отталкивающе неинтересна — она не прерывает монотонной жизни. Собственно, и умереть в этом мире, плотно ограниченном панельными стенами, нельзя. Финальный титр: «Клитемнестра умерла. Она лежит и воняет», — вызывает в памяти ранние картины Балабанова, «перегруженные» трупами.

Языческую мифологию Богомолов видит сквозь призму христианства. Режиссер апеллирует к образу распятия как к величайшей в истории заместительной жертве. Ифигения смотрит «любимый сериал» — телевизор в комнате показывает американский фильм «Жизнь Иисуса» 52-го года.

Жертвенная искупительная смерть Христа и языческое заклание Ифигении. Извечный вопрос: почему Бог Отец допустил смерть своего сына? Почему отец убивает свою дочь во имя собственных целей?

Но смерти нет. «Одиссей знает механизм воскрешения» — сообщают титры, когда Одиссей-Агамемнон заводит, как музыкальную шкатулку, фарфоровую статуэтку распятого Христа. С одной стороны, циничный атеизм, с другой — опять же констатация факта. Современная вера, религия — набор механизмов воздействия. И у Богомолова явлен самый «губительный» в христианстве — оправдание. Именно оправданием движется сюжет жертвоприношения, принципиально механистически рассказанный с помощью режиссерских титров. Ифигения принесена в жертву языческой богине, дабы она помогла грекам в войне. Иисус искупил жертвой все грехи человечества. Прописные истины. Закон древности «око за око». Но мы не в древности и человеческие жертвы перестали быть религиозным обрядом или эпизодом повествования на страницах Библии.

Жертва неискупима. Ежечасные «жертвы» из новостных сводок — это «норма» современности. Сколько еще жертв готовит новый день? Сколько захочет государственная машина, мир на грани войны?

Истинное наказание для грешника — это вечная смерть. Подобное существование бесконечно. Актеры уходят со сцены — спектакль останавливается, но не заканчивается...

| 28 апреля  | Просмотров: 570 | 2


Комментарии

Для того, чтобы оставить комментарии, пожалуйста, представьтесь системе. Если вы зарегистрированы в соцсетях, вы можете использовать ваши учетки и на Чеховеде:


Загрузка
Об авторе:

Читайте также

Поделиться материалом