«Весна священная» Кастеллуччи Права на иллюстрацию: Александра Кокорева

«Весна священная» Кастеллуччи

Цитаты взяты из беседы Жана-Луи Перрье с Ромео Кастеллуччи в марте 2014 года, опубликованной в «Портрете Ромео Кастеллуччи 2014-2015» в рамках Осеннего фестиваля в Париже.

Премьера балета «Весна священная» Игоря Стравинского в хореографии Вацлава Нижинского состоялась в Париже в Театре Елисейских Полей 29 мая 1913 года. Это был настоящий скандал: публика свистела, заглушая действие, не понимая новаторской музыки композитора; танцоры за кулисами едва сдерживали слезы. Кажется, почти ровно век спустя, в декабре 2014 года, на Осеннем фестивале в Париже радикальный режиссер Ромео Кастеллуччи хотел вызвать подобный общественный резонанс. Потому что в этот раз «Весна Священная» Стравинского превратилась в перформанс из пыли костей животных. Скандала не произошло, но французская пресса развернула целую дискуссию о спектакле на страницах своих журналов.

В постановке Кастеллуччи нет людей, есть только животный прах. Изначально — смерть, и зрители приходят в театр, как в склеп, уже зная, на что идут. Но происходит воскрешение, чему и посвящен спектакль: пыль умерших животных, «оживает» и даже, как оказывается в конце, дает новую жизнь.

Потолок техники «выплевывает» пыль смерти под неровный ритм музыки Стравинского. Пыль сыпется из котлов, напоминающих бидоны с молоком. «Это индустриализация природы нашего сегодня. Крестьян больше нет. Наше взаимодействие с природой происходит лишь посредством техники», — говорит режиссер.

Театральное действие не спорит с музыкальным и даже не вступает с ним в диалог: это ритмичные выбросы пыли в такт с музыкой, в разных плоскостях, объемах и скоростях. Хоть и режиссер хорошо чувствует мельчайшие повороты неровной пульсации «Весны», музыка Стравинского настолько многогранна, что не так просто оказаться с ней на равных.

На завершающих аккордах «Весны священной» на переднике сцены появляются буквы, как титры: было использовано 75 скелетов быков, их костную пыль часто используют для удобрения почвы. Вот оно, жертвоприношение. Либретто Стравинского и Рериха с языческим обрядом жертвоприношения юной Избранной превратилось в около-вегетарианскую историю о скотобойне для развития сельского хозяйства.

Жан-Луи Перрье: Может ли театр существовать без человеческого присутствия?
Кастеллуччи: Да.
П: Вы утверждаете конец Человека?
К: Нет, я так не думаю, ведь, даже если это пыль, она олицетворяет человека. Актер и зритель — это минимум, каркас, на котором держится театр. Даже если актер без плоти и костей, даже если он превратился в пыль, или в геометрическую форму, или в животное, он остается Актером с заглавной А. Неизменно лишь присутствие зрителя.

У спектакля нет конца. Через 34 минуты музыкально-перформативного действия, после того, как заканчивается музыка Стравинского и на «экране» сцены высвечивается текст, поясняющий происхождение пыли, в зале загорается свет. Зрители постепенно встают со своих мест и устремляются к сцене, чтобы смотреть как люди в масках, одетые в белое, будут собирать останки животных. Достают фотоаппараты. Ползала досматривает «священное действо» в креслах через спины заслонивших сцену зрителей. Кто-то замирает на полпути к сцене, не зная, что предпринять. Перформанс продолжается еще минут 20. Неслучайно критики расходятся в показаниях, сколько идет спектакль, 45 или 55 минут, — каждый вечер представления кончается по-разному.

Жан-Луи Перрье: Вы хотите заставить зрителя страдать?
Ромео Кастеллуччи: Раньше зрители испытывали в театре шок. Думаю, что и сейчас нужно возобновить этот эффект шока, не давать зрителю время понять, что происходит, не давать возможность спрятаться.

И это кажется основным в близости Кастеллуччи с Арто. «Жестокий театр» пытался пробудить дремлющего в кресле зрителя и заставить его испытать шок: от вида того, что непривычно, от переворота основы основ. То же пытается делать и итальянский режиссер сейчас.

Небо техники вместо Бога. Пыль костей животных вместо актеров. И ясно, что совершенно неясно, как интерпретировать смерть на сцене. Как говорить о запретном. Что думать, когда приходишь в склеп, и оживает пепел смерти, и когда нет конца, и когда зрители смотрят на сцену, как на зверинец, и непонятно, кто оказывается больше зверем — работники сцены, убирающие останки на сцене или зрители с фотоаппаратами возле нее, и когда через 20 минут шатаний, когда со сцены исчезает последний «белый человек», вдруг раздаются половинчатые зрительские аплодисменты, и когда все расходятся. Непонятно чего ждать от театра.

«Весна священная» Стравинского сломала традиции построения музыкальной фразы, ее рваный ритм вот уже целый век мучает дирижеров, взявшихся за нее, одним и тем же вопросом: как вы с этим справляетесь? На место музыкально-балетного скандала вековой давности, — театральный радикализм, где режиссер предполагает существование театра без актера «во плоти». Где актер может быть отсутствием актера, лишь пылью скелетов животных, смертью, почти пустотой.

| 12 января  | Просмотров: 1098 | 5
Тэги:
Франция


Комментарии

Для того, чтобы оставить комментарии, пожалуйста, представьтесь системе. Если вы зарегистрированы в соцсетях, вы можете использовать ваши учетки и на Чеховеде:


Загрузка
Об авторе:

Читайте также

Поделиться материалом